Что почитать: публикуем главу из книги «Я учусь в четвертом КРО»

Трогательная повесть Ксении Беленковой вошла шорт-лист всероссийского конкурса на лучшее литературное произведение для детей и юношества «КНИГУРУ».

Октябрь

Вова Сяткин ● Сяткин – 2!

До школы я понятия не имел, что бывают хорошие цифры, а бывают плохие. И гордая двойка с гнутой шеей нравилась мне даже больше пузатой пятерки. Но с возрастом вкусы меняются, и вчера на уроке английского все вдруг стало иным.
Училка, как обычно, вошла в класс и громко сказала:

– Хелоу, чилдрен!

Все закричали, и я закричал:

– Хелоу, тича!

Мы сели за парты. Англичанка сразу раздала всем листы с заданиями и сказала, что у нас будет контрольная работа. Я стал оглядываться – у кого же списать? Новенькой Романенко до сих пор не было на месте, Пирухин тупо пялился в окно, Шпица уже дремал, распластавшись по парте. Крендель взял листок двумя пальцами, будто это был использованный обрывок туалетной бумаги и присвистнул:

– Да ну вас-с! – Глаза его разлетелись: один глянул в окно, а другой на дверь. – С-скукота с-смертная!

На этот раз дверь понравилась ему больше.

Крендель снова собрал глаза в кучку, взял портфель и спокойно вышел из класса, для уверенности хлопнув так, что вздрогнули все, кроме англичанки.

И через секунду под закрытой дверью к нам прополз листок с контрольными заданиями. Кобылянская, ухахатываясь, подобрала его и отдала училке.

– Приступайте, – сонно сказала англичанка, даже не взглянув на дверь и на подобранный Мартой листок. – Осталось сорок минут.

Все задания в листке были написаны на английском – никакого уважения к российским ученикам!

Потому ответы я решил писать на родном русском языке, не зря же меня этому научили. Пришло время применять знания. Неожиданно я так увлекся, что мне даже понравилось это дело. Буквы выходили красивые, ровные, я был просто в писательском ударе! Слово за слово, вскоре весь листок с контрольной оказался исписан. Я огляделся – все еще корпели над заданиями – вот дураки!

– Я все сделал, – гордо поднял руку. – Можно сдавать?

– За десять минут справился? – без удивления спросила англичанка.

– Ага, тича!

– Ну, иди сюда, кид, тащи свой листо-ок, – зевнула она, – погляжу.

Я сдал контрольную самым первым и возвращался на место досрочно освобожденный, под завистливые взгляды одноклассников. Сел себе за парту и стал тихонько следить, как англичанка читает мои ответы. На ее лице не было видно восторга, но это простительно: она всегда такая отмороженная – не помню, чтобы хоть однажды улыбнулась или разозлилась. Училка проверила все до конца – ни одного исправления! – а потом разом черканула что-то и положила мой листок на край стола.

– Вы уже поставили оценку? – Мне не терпелось похвастаться перед всеми, кто еще кряхтел мозгами над заданиями, своей заслуженной пятеркой.

– У-гу…

– Что? Что я заработал?

Англичанка ответила медленно и тягуче, пожевывая язык:

– Ся-яткин – два!

– Как два?! Не может быть! Покажите!

Я сорвался с места и подскочил к учительскому столу.

Англичанка протянула мне раненый, рассеченный поперек красным лист. Под перечеркнутой работой гордо выгибала шею, точно дразнилась, огромная двойка.

– Нет! Я не мог на двойку написать! У меня все было правильно!

– Сяткин, умей признавать свои ошибки, – тихо и спокойно сказала англичанка.

И тут же я завизжал противным тонким голосом, какого у меня с детства не было. Я не мог понять, откуда взялся этот звук, только он совершенно не хотел кончаться. Не в силах закрыть рот, я все тянул и тянул поросячье «и-и-и!». А сам смотрел вокруг, будто мне фильм ужасов показывают. Все стали затыкать уши. Димка Пирухин под парту залез и начал оттуда мне подвывать. Шпица за грудь схватился и по стулу сползает, а сам весь белый как зефир.

Лишь англичанка сидит спокойно, точно приклеенная, даже глазами не шевелит. И тут мне пришлось закрыть рот, лишь на секунду, чтобы носом воздуха набрать. Но я не потратил это время зря: схватил с учительского стола листок с контрольной – и давай рвать его на мелкие кусочки. Пусть он никому не достанется, раз не заслужил пятерку! А потом стал рассыпать обрывки по классу, очень уж хотелось, чтобы англичанка сказала хоть слово. Да ладно, фиг с ней, пусть молчит, лишь пошевелилась бы!

Но она не шелохнулась, даже не моргнула, сидела себе, точно пришлепнутая к стулу фотография.

И опять у меня визг изнутри полез. Англичанка – ноль эмоций, – не было у нее кнопки ВКЛ! Кричал я, пока у меня опять воздух не закончился, но кнопку эту так и не нашел. Может быть, у англичанки кнопка ВКЛ называется ON и на русский громкий клик не реагирует?..

За это время к нам в класс, как на представление, стали сбегаться учителя из соседних кабинетов.

Они на меня смотрят, потом – на англичанку, а она никуда не смотрит, совсем остекленела и, кажется, стала пылью покрываться. У меня в глазах слезы торчат, и я через них вижу, что англичанка просто светится изнутри, точно золотое курочкино яйцо.
Круглая, довольная собой, будто питается моими воплями. Я воздух снова набрал, да как закричу:

– Мышка! Бежала!

Тут в классе и без меня визг поднялся. Даже те, кто уши руками зажимал, через них все про мышку услышали, с мест повскакивали и к двери рванули, а там толпа учителей их своими воплями встречает.

– Хвостиком махнула, – продолжаю я, но этого уже никто не слышит.

– Мышь! – кричат ребята.

– Мышь? – кричат учителя. – Где она пробежала? Покажи немедленно!

И в этой суматохе никто, кроме меня, не видит, что англичанка давно уже упала и разбилась…

Именно из-за этой незаслуженной двойки и мышиной возни мне досталось от мамы. Анна Жановна нажаловалась ей на меня. Сама бы классная не стала родителям звонить, но другие учителя надавили.

Хотя, я считаю, это было непедагогично! Сам слышал, как англичанка сказала Анне Жановне, будто я такой из-за того, что меня в классе и дома распустили, и вот теперь я дошел до мышей! Но я такой сам по себе, нет тут ничьей заслуги…

Мама хотела готовить ужин, тут-то ей наша Анна и позвонила. И вместо ужина мы стали готовить мою домашку.

– Уж я за тебя возьмусь! – сказала мама, а рукава у нее уже были закатаны для того, чтобы лепить котлеты из фарша.

Впервые в жизни она влезла в электронный журнал. Как назло, нашла мой пароль! А может, это наша Анна по телефону его подсказала: она нам тоже часто подсказывает, если видит, что сами никак не справляемся. Так что теперь мама знала все задания, которые я по привычке не записал в дневник.

И сказала, что проверит у меня все ДОСКОНАЛЬНО! Я понял: если буду сачковать, получу разделочной доской, по которой уже были рассыпаны панировочные сухари. Пришлось делать домашку по-честному.

На завтра задали три номера по математике, а еще какое-то издевательское упражнение по русскому, где нужно было отгадывать падежи существительных. Я просил маму включить под это дело «Шоу экстрасенсов», но она отказалась. Говорит, будто я должен знать это назубок, как таблицу умножения. Я не стал спорить, иначе пришлось бы признаваться, что таблицу я ни в зуб ногой…

Мама сидела и следила, чтобы я не пропускал ни одного задания. Довольно скоро она поняла, что сам домашку я буду делать до утра, и, скорее всего, не завтрашнего. Тогда мама решила схитрить, она тоже хотела есть, хоть и не признавалась. Пока я сидел с русским, мама написала для меня все примеры и задачки по математике с решениями прямо в тетради карандашом, а мне сказала лишь обводить.

Вот уже вернулся с работы папа и крикнул:

– Что на ужин?

– 32 коробки конфет по 9 кг! – крикнула в ответ мама.

– А еще 36 коробок вафель по 8 кг! – добавил я.

– Какие еще коробки? Вы издеваетесь? Мне их на работе хватает…

Папа заглянул на кухню и увидел маму с закатанными рукавами, разделочную доску, посыпанную сухарями, ноутбук с открытым электронным журналом, мои учебники и тетради… но никаких котлет!

– Ужин еще не готов? – вскричал оголодавший отец.

– А уроки с сыном кто будет делать? – Мама повысила голос в ответ.

– Четыре года ты с ним уроки не делала, а тут вдруг сподобилась? – взревел папа. – Верно говорят: интернет – это зло! Без электронного журнала мы бы не знали, что Вовке задано, и ужинали сейчас спокойно!..

И тут мама решила обидеться. Она всегда обижалась, когда папа правду говорил. Может быть, все женщины так устроены? Наверное, им проще соврать, чтобы было спокойнее. Вот я и врал всегда, будто мне ничего не задано. Или что я все сам давно сделал.

– И правда, что это я? У ребенка же отец есть! – Мама подняла на папу оскорбленные глаза. – Или ты просто мимо проходил и заглянул поужинать?

Папа горько усмехнулся, выдвигая вперед лохматый подбородок. Никто здесь не сомневался, что он собирается задержаться на ночь, тем самым признав отцовские права и обязанности.

Тогда мама продолжила:

– Мы уже почти все сделали, осталась только физкультура…

– Что? – удивился папа. – По физре теперь тоже домашку задают? У-у-у, какие продвинутые все стали…

Мама развернула к нему электронный журнал, где в графе «физическая культура» было написано «утренняя зарядка, закаливание, силовые упражнения».

– Зарядку разрешаю сделать завтра утром, – смилостивилась мама. – Закаливание после ужина. Но силовые упражнения проверь у него немедленно! А я пока котлеты пожарю.

– Упал – отжался! – скомандовал мне папа.

– Но мы не отжимаемся, мы сейчас на турнике висим… А у нас дома турника нет…

– Отставить разговорчики! – Папа кивнул маме, чтобы та уже жарила котлеты. – Зависать сейчас не время и не место.

Я послушно лег на живот и с помощью рук попытался оторвать его от пола. Сверху уже понеслись запахи фарша и подсолнечного масла, они укладывались толстым слоем на спину и не давали подняться.

– Ой, как все у нас запущено! – вздохнул папа. – Мышцы совсем слабые.

– Да какие мышцы, у него даже язык за зубами не держится…

– А чего ты хочешь при таком питании?..

Родители стали радостно ругаться и наконец забыли про меня. Я полежал спокойненько, отдохнул от домашки минут пять, пока не запахло жареным.

– Эй, я уже отжался! – соврал я, но добавил для истины: – Ма, а у тебя котлеты горят!..
Ужин получился с дымком, я пытался выскрести из черной зажаренной корки хоть немного мяса, но все без толку. Тогда отодвинул угольки на край тарелки, погнавшись вилкой за зеленым горошком.

– Будешь плохо есть, совсем ослабнешь, и с тобой произойдет то же, что с вашей новенькой, как там ее? – Папа задумался, с аппетитом похрустывая котлетой. – Романец?

– Романенко, – подсказала мама, но тут лицо ее изменилось. – Что ты такое говоришь! – цыкнула она на папу. – Знаешь, что с ней теперь?

И тут случилось необыкновенное: папа поперхнулся, закашлялся, а потом виновато посмотрел на маму, будто извиняется. Слов таких он никогда в жизни не говорил, не попросил прощения, даже когда привел с прогулки вместо меня соседского мальчика Витеньку. Мама восстановила семью, сбегав во двор и выменяв меня обратно, а соседская няня все время трепалась по мобильнику на непонятном языке и вообще ничего не заметила. Но до самого позднего вечера папа смотрел на маму именно так – высшая степень раскаяния!

– А что теперь с Романенко? – испуганно переспросил я.

– Ешь, – сказал папа.

А мама промолчала и даже не посмотрела на меня, чтобы я не прочитал у нее в лице чего-нибудь лишнего, непозволительного. В такие минуты на лбу у нее словно загоралось табло «12+», а мне еще и одиннадцати не исполнилось. Внутри стало как-то пусто и тоскливо, я пронзил корку котлеты и отправил в рот, чтобы заполнить себя хоть чем-то и перестать бояться…